Истра. Новый Иерусалим

Новый Иерусалим. Давно мечтал туда поехать. Начало построек было заложено еще 400 лет назад. Руку приложил еще Павел. Потом монастырь перестраивали много раз. Остановились на Гробе Господнем. Выкопали яму, похожую на Иерусалимскую.

Оно и правильно. Мало кому из русских случается съездить на землю Обетованную. Стоит дорого. А тут — поделка. Неси копейку во вклад церковный и не парься. Сотни тысяч дураков ломанулись. Стоят в очереди. Челом бьют. И понимают, что это обман церковный. А все равно в очереди стоят. Я тоже стоял. Минут 15 наверно.

Потом плюнул на попов, да и пошел гулять по пристройкам. Еще со времен советской власти не люблю в очередях стоять. Даже разгурался.

— Что же это за гроб, куда надо в очереди стоять! Неужто Иисус эти очереди придумал!

Разругался и ушел. А вслед мне полетели упреки. Большей частью матом трехэтажным. Я не удивился. Православные меня понукали к исходу.

Я оборотился и посмотрел на них…. Жалкие люди. Мертвецы. Бледные как поганки. В их лицах нет ничего живого. Морды серые. Глаза наркоманские. Иконы ходячие. Даже хуже. Иконы хотя бы красивые. (если не новодел голимый). А наши православные выглядят как призраки. Они едят капусту и крапиву, а все деньги отдают попам. Про таких Иисус матом ругался. Дескать, заповеди я какого черта вам придумывал? Бараны РПЦэшные!

Зато попы у нас — мама дорогая! Рожи, разве только завязочки пришить, а то треснут от семги и свинины. Ряхи красные, как еще Пушкин писал. Животы впереди креста идут. Молодцы животы! У меня пузо и то меньше.

Но попы еще не вся прелесть Нового Иерусалима. Они властны только над забитыми дураками, то есть над теми, кого обмануть могут. Гораздо страшнее пьяные тетки — музейные работники. Вот тут уж надо держать ухо востро.

Это самое большое зло — голимые подделки фуфлового Иерусалима. Музейные тетки даже нагнули работников православной секты. А это о многом говорит. Тягаться с приспешниками могут только «серьезные» люди. В самом главном храме попов не видно. Есть охрана в виде местных дебилов алкашей в черной гестаповской форме. Пъяницы стоят на страже. Рожи опухшие.

Бал правят престарелые музейные тетки. Они водят экскурсии. Рассказывают ересь несусветную. Перевирают историю монастыря как могут.

— Кто это сказал! — заверещала музейная тетка, когда я ее поправил относительно даты основания обители. Экскурсанты, а я случайно пристроился к группе, потупились в пол и задрожали от страха. Я не испугался. Только смело промолчал.

— Вот здесь вы видите жемчужные украшения Дмитрия Донского — врала экскурсоводша.

— Дмитрий Донской тут и рядом не валялся, — заметил я очень тихо, но так чтобы услышали все.

— Кто сказал? — завопила музейная врушка и стала вызывать охрану. Я и тут не испугался. Только отважно укрылся за столбом. Но долго не простоял. В главной церкви очень холодно. Сквозняки. Пошел на свет божий погреться.

На улице стало здоровее. Солнце. Напротив крепостная стена. По ней можно пройтись. Если только заплатить денег музейным работникам. Я подошел к будке.

— Мадам, — обратился я к толстой тетке, — я есть калика перехожая. Перехожу от святого места туда и обратно без дела и помысла. Пустите по стене крепостной походить.

— 500 рублей вход! — отрезала жирная музейщица.

— Нет денег в наличности, возьмите карточку бесовскую! — и протянул ей платежный документ Австрийского банка.

— Вот хамло! Щас милицию вызову! Ах гаденыш какой! Милиция! Фьють-фьють!!!

Меня это расстроило. Даже в буржуйской Латвии мне разрешали гулять по протестанской церкви. Даже позволили сыграть на органе в Сигулде. У меня есть три класса музыкального образования. А у них в компрессоре осталось некоторое давление в трубах.

Но я человек добрый. Плюнул в рожу тетке противной музейной и пошел гулять дальше. Место действительно красивое. Крепостная стена. Решетки на всех окнах. Идиллия. Хочешь заглянуть внутрь — фиг. За решеткой ставни железные.

Наверное есть чего скрывать попам православным от люда мирского.

Под стеной я обнаружил животворящий родник. Цельная толпа собралась у него. Банки, канистры, бидоны — все в ход идет. Я занял очередь с пустой бутылкой из под подрязчей соса-солы. Стоял долго. Стоял пока не устал. Аж в спине заломило. Старость наступает наверное.

А калики перехожие все лезут без очереди и лезут.

— Мине святой водицы напиццы! — вопит тетка с тремя 10-ти литровыми бидонами.

— А я мать многогрешная! — лезет дура какая-то с бочкой.

Сорок минут я испытывал терпение Господне. Не за святой водой стоял, а токмо напиться. Отодвинул я мракобесов православных от источника. Налил свою бутылку 0.5 литровую. И…..

….И получил набор проклятий аж до понедельника. Плевала в мою сторону вся очередь. Дескать, чего то я не так сделал. Вонючих попрошаек отодвинул в сторону. Хамло баранье я и гаденыш.

Плюнул я на эту очередь, да и пошел дальше. После водицы Ново-Иерусолимской мне захотелось жрать. Слава Богу, я нашел кабак. Пирожки там продавались и плюшки. И вывеска парадная — «Истринские Ново-Иерусалимские пирожки»

— Вот есть же счастье в жизни! — подумал я.

И ошибся. Кабак есть. Пирожки тоже. А счастья нет. Пройти в шалман можно только через музей имени Чехова. Черт его знает! Может Чехов тут бывал проездом. Может покакал поносно под дубом. Или просто пописал у березы. Но почему я должен за это платить?

— Хрен с вами! — сказал я очередной музейной тетке, — Давайте мне билет для прохода к пирожкам через Антона Палыча!

— Вы какой-то странный — сказала мне тетка.

— Я не странный, я из монастыря пешком иду! Уже сто метров прошел.

— Вот я и смотрю, что на вас лица нет.

Музей имени Чехова мне понравился. Полы скрипели как в Гатчине. При каждом скрипе я вздрагивал, а музейная надсмотрщица косила взгляд. Я растопыривал руки — показывая, что ничего еще не украл. Так прошло полчаса. Посмотрел несколько рисунков брата Чехова. Чеховское пенcне и его стетоскоп меня привели в восторг.

— А письма Чехова не настоящие? — обратился я к очередной смотрительнице за посетителями. Бумага уж очень была новая, прямо как в музее Айвазовского в Феоодосии.

— Товарищ! Как можно? Это вам не там! И вообще, в музее нельзя разговаривать! И к тому же вы не в группе!

Что такое группа я понял тут же. В зал влетела рыжая женщина и закричала истерическим голосом:

— Обратите внимание на самовар. Именно такие самовары на сто ведер стояли в трактирах во времена Чехова. Самовар не работает. Это его макет. Руками не трогать, он за стеклом!

— Чтоб вы все сдохли! — пробормотал я и двинулся к пирожкам. Но не тут то было. Впереди меня ждал еще один зал. На этот раз были представлены художества местных истринских мракобесов от искусства. Одна картина мне понравилась. Она напомнила мне ночную улицу в Хельсинки. Рассмотреть я ее не смог. Очередная музейная тетка встала грудями между искусством и мной.

— Близко к экспонатам не подходить!

Только через час я попал в заветное место. Я бежал по лестнице, как вор Гришка Отрепьев за шапкой Мономаха. Я достал из кармана целую горсть монет. Сейчас я съем Ново-Иерусалимских пирожков! Сто штук! Сдачи не надо!

— Муха, блядская! — сказал я, когда вбежал в долгожданную пирожковую. В пирожковой сидели те же постные рожи, что и в церкви и ели суп Доширак. Вонь стояла на всю столовку.

— А шо вы хочите? — спросила меня музейная тетка. — У нас есть супы РолтОн в ассОртименте!

— А пирожки?

— Есть! — сказала музейная тетка! — Тока щас в мигровалновке греть буду! Очень вкусные! Не уходите.

— Давайте — промямлил я и опустился задницей на пластиковый стул.

Мне было уже все равно. Я забыл, что находился рядом с макетом гроба господня. Я понял, что нахожусь в России.

Пирожки были отстойными. Чай — из пакетиков Майского чая. Хуже дерьма придумать нельзя. Этот чай делают во Фрязине. Я не знаю чего в него кладут. Наверное все дерьмо, какое есть под боком. Это не чай. Это помои.

Я вышел из Ново-Иерусалимской пирожковой очень быстро. Наверное, даже скорее Наполеона. Меня рвало. Может это просто пирожок с тухлым яйцом воспротивился моей натуре. Благо места тихие. Народу мало. Извернулся на изнанку без проблем.

— В местную религию я больше не ногой! — дал я себе клятву. Пошли они все к черту, попы страждущие злата и работники дебильных искусств с яйцами.

Я бодро шел взад. Иногда меня заворачивало в кусты.

— Ну не может тухлый пирожок так долго меня колбасить! — думал я и блевал в природу.

На горизонте показались древнерусские строения.

— Вот оно! Сюда я шел! Нахрен не нужен этот поповский новодел! Здесь я найду свое счастье!

Я зашел в избу. Справа была какая-то койка, слева стояли два ухвата и ведерко. В центре сидела баба в кокошнике.

— 200 рублей с вас!

Я достал из кармана требуемую сумму. Баба выбила на кассовом аппарате чек.

— Смотрите.

Я посмотрел. Та же бадья, два ухвата и койка.

— А чего смотреть?

— А вы слепой? Вот же два ухвата, бадья и койка!

Я почувствовал себя откровенным дураком. Я вышел из этой богадельни. На горе маячил фуфельный монастырь имени Гроба Господня. Мимо проехал жулик в тарантасе.

Плешивая кобыла везла пьяных туристов и плевалась через ноздри. В далеке маячила мельница — народно-прикладное искусство. Я пошел туда.

— Вход на мельницу 300 рублей, — сказало мне пугало в гитлеровской форме СС

— Пошел в жопу, фашист сраный! — огорчился я.

Обратная дорога заняла очень много времени. Я прошел через главную площадь города. Всюду сидела молодежь с банками Ягуара. Многие лузгали вкусные семечки. Спортивные штаны abibas доминировали над хрущебными постройками.

— Красивый город. Ничем не хуже других!

Я успешно дошел до остановки электричек. И уже через 40 минут был дома.

— Господи! — подумал я, — А ведь совсем ничтожные километры отделяют меня от «Святаго» места! И как я рад, что это расстояние есть! Спасибо тебе, Господи! Аминь!

Похожие записи:

egor

Игорь Лепин

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


+ 5 = восемь